Возрождение большого формата в подводной фотографии

The Revival of Large Format in Underwater Photography

Проект UNDERWATER LARGE FORMAT знаменует собой радикальную ревизию истории медиума, обращаясь к незавершённой главе субаквальной светописи рубежа XIX–XX веков. Экспериментальное исследование разворачивается в поле концептуального пикториализма, наследуя и одновременно переосмысляя ранние опыты пионеров подводной фотографии — Луи Бутана, Джейкоба Рейгарда, Роберта Вуда и других. Исторический контекст здесь обретает драматургическую глубину: известно, что Бутан предпринял попытку съёмки незащищённой камерой со специально лакированными фотопластинами, но потерпел неудачу и вернулся к камере в герметичном боксе. Авторы данного проекта, двигаясь эмпирическим путём и не зная о фиаско своего предшественника, совершили подлинное историко-художественное открытие. Они реанимировали и довели до технологического триумфа именно этот некогда отвергнутый метод: их крупноформатные камеры полностью лишены герметизации и в процессе экспонирования тотально заполняются водой.

The UNDERWATER LARGE FORMAT project marks a radical revision of the medium's history, returning to an unfinished chapter of underwater photography at the turn of the twentieth century. The experimental study unfolds in the field of conceptual pictorialism, inheriting and rethinking the early efforts of underwater photography's pioneers — Louis Boutan, Jacob Reighard, Robert Wood, and others. The historical context gains a certain dramatic depth here: Boutan is known to have attempted shooting with an unprotected camera using specially lacquered photographic plates, an attempt that failed, after which he returned to a camera housed in a sealed box. Working empirically and unaware of their predecessor's failure, the project's authors made a genuine art-historical discovery of their own. They revived — and carried to technical success — this once-abandoned method: their large-format cameras have no sealing whatsoever and, during exposure, fill completely with water.

«Дело в том, что фокусное расстояние линзы под водой существенно меняется, и если рабочий отрезок камеры не позволяет скорректировать изменения, получить изображение невозможно. Мы вначале тоже не могли добиться фокусировки, меняли линзы, экспериментировали в бассейне. Если бы я тогда знал о неудачном опыте Бутана, возможно, и не решился бы на всё это. К счастью, мы прочли об этом уже после того, как добились результата»— Евгений Башта "The focal length of a lens changes significantly underwater, and if the camera's bellows extension doesn't allow for that shift to be corrected, no image is possible. At first we couldn't get focus either — we kept changing lenses, testing in a pool. If I'd known about Boutan's failure back then, I might never have gone through with it. Luckily, we only read about it after we'd already gotten the result."— Evgenii Bashta

Технический радикализм проекта противопоставляет архаичную эстетику плёночных фотокарточек стерильному лоску современных цифровых изображений. В арсенал художников вошли аналоговые камеры, отсылающие к заре развития светописи: от традиционной конструкции с мехами под формат 40×40 см до простой раздвижной коробки с рабочим отрезком от 11 до 30 см и листовой плёнкой размером 18×24 см. Отказ от сложных объективов в пользу монокля и пинхола (стенопа) вступает в прямой теоретический диалог с оптическими исследованиями «рыбьего глаза» физика-экспериментатора Роберта Вуда. Сибирская озёрная вода, беспрепятственно заполняющая внутренний объём камеры, сама становится агрессивным соавтором, деконструирует пространство, преломляет свет и генерирует уникальные оптические артефакты, принципиально недостижимые цифровым путём.

The project's technical radicalism sets the archaic aesthetics of film prints against the sterile polish of contemporary digital imagery. The photographers' arsenal includes analog cameras that recall photography's earliest days — from a traditional bellows construction for the 40×40 cm format to a simple sliding box with a bellows extension of 11 to 30 cm and 18×24 cm sheet film. Rejecting complex lenses in favor of the monocle and the pinhole enters into direct dialogue with physicist Robert Wood's optical experiments with the "fisheye" lens. The lake water of Siberia, filling the camera's interior without resistance, becomes an aggressive co-author in its own right — deconstructing space, refracting light, and generating optical artifacts unattainable by digital means.

«Я верю, что в изображении, проэкспонированном на плёнку, есть больше жизни и искренности. Это как бумажная книга и чтение с экрана. Запах, ритуалы, связанные с проявкой и печатью, осторожность, с которой нужно подходить к подготовке съёмки и последующим действиям, некая хрупкость процесса и при этом его ультимативность. Права на ошибку тут меньше. Надо сразу и хорошо.»— Полина Петренко "I believe there's more life and honesty in an image exposed on film. It's like a paper book versus reading on a screen. The smell, the rituals of developing and printing, the care you have to take preparing a shoot and everything after it, a certain fragility to the process and, at the same time, its finality. There's less room for error. You have to get it right the first time."— Polina Petrenko

Отсутствие механического затвора на меньшей камере продиктовало необходимость работы в тёмное время суток, где единственным инструментом светотональной режиссуры становился жёсткий импульс подводной вспышки, вырывающий формы из мистического мрака драматизмом кьяроскуро. В этой ночной субаквальной тишине экспонирование превращается в слепой, почти сакральный акт, где экспозиция открытой кассеты исчисляется сотыми долями секунды рукотворного взрыва света. Вспышка не просто фиксирует объект, но мгновенно кристаллизует хаос озёрной взвеси и мириады воздушных пузырей, превращая случайные элементы среды в монументальные графические акценты на фоне тотального низкого ключа.

The absence of a mechanical shutter on the smaller camera made night shooting a necessity, leaving the underwater flash's hard pulse as the sole instrument of tonal control — wrenching forms out of the dark with the drama of chiaroscuro. In this nocturnal underwater silence, exposure becomes a blind, almost sacral act, in which the open holder's exposure time is measured in hundredths of a second of manufactured light. The flash does more than record its subject: it instantly crystallizes the chaos of suspended lake sediment and countless air bubbles, turning incidental elements of the environment into monumental graphic accents against a field of total low key.

Перформативный характер проекта подчёркнут экстремальной географией и физиологическим надрывом процесса. Съёмки проводились вдали от курортных морских локаций — в замкнутой, неуютной экосистеме небольшого холодного озера на северо-западе Сибири. Использование винтажного, отжившего свой век снаряжения — сухих гидрокомбинезонов, изолирующих дыхательных аппаратов советских военных подводников, полувековых аквалангов, масок и ласт середины прошлого века — превращает создание каждого кадра в жёсткий телесный опыт.

The project's performative character is underscored by its extreme geography and by the physical toll of the process itself. Shooting took place far from resort coastlines, in the closed, inhospitable ecosystem of a small cold lake in northwestern Siberia. Vintage, long-obsolete equipment — dry diving suits, the closed-circuit rebreathers once used by Soviet military divers, half-century-old aqualungs, masks, and fins — turned the making of each frame into a demanding physical ordeal.

Кукла-марионетка ныряльщика под тяжестью грузов опускается на дно, где с каждым метром нарастает давление, уходит свет и понижается температура. В этой атмосфере страха, одиночества и изоляции человек вынужден действовать вопреки своим инстинктам. Но под масками скафандров видна хрупкая человеческая душа, пытающаяся пробиться сквозь бархатистую толщу экзистенциального мрака.

A marionette diver, weighed down by lead, descends toward a bottom where pressure builds, light fades, and temperature drops with every meter. In this atmosphere of fear, solitude, and isolation, the human figure is forced to act against instinct. Yet beneath the diving masks, a fragile human presence is still visible, working its way through a velvet depth of existential dark.

Визуальный ряд фотографий уходит от документальной фиксации реальности в плоскость пугающего мистицизма, готики и маскарада. В пространстве кадров выстраивается эстетический конфликт: жёсткая, почти супрематическая графичность тяжёлого подводного снаряжения сталкивается здесь с мягкой пластикой импрессионизма и неоклассической наготы. Маски, скрывающие лица, верёвки, переплетающие тела, мешковатые комбинезоны, гофрированные шланги и узлы формируют сложные, почти театральные аллегории. Физическое присутствие воды внутри камеры манифестирует себя на плоскости отпечатков через благородную эрозию, царапины и наплывы на серебряной эмульсии, тактильную россыпь застывших воздушных пузырьков. Эти артефакты сообщают изображениям необъяснимую притягательность и осязаемую материальность музейного экспоната.

The series' visual language moves away from documentary record-keeping toward unsettling mysticism, gothic imagery, and masquerade. An aesthetic tension runs through the frames: the hard, almost suprematist graphic weight of heavy diving gear meets the soft plasticity of impressionism and neoclassical nudity. Masks that conceal faces, ropes binding bodies, baggy suits, corrugated hoses, and knots combine into complex, near-theatrical allegories. Water's physical presence inside the camera manifests on the surface of the prints as a noble erosion, scratches, and bloom on the silver emulsion, a tactile scattering of frozen air bubbles. These artifacts lend the images an inexplicable pull and the tangible materiality of a museum object.

Проект UWLF выстраивает живую преемственность времён, отдавая дань уважения мужеству, упорству и романтизму подводных первопроходцев, разрушавших незыблемые правила ради покорения нового, неизведанного мира. Авторы не просто наследуют их путь, но сознательно уходят от современной цифровой прагматичности, возвращая в искусство дух бескомпромиссного авантюризма и алхимического эксперимента. В этой подводной одиссее технический риск и физическое преодоление среды становятся ключом к обретению подлинной визуальной свободы, где каждый кадр — это застывший манифест воли, запечатлённый в серебряном зерне.

The UWLF project builds a living continuity across time, paying tribute to the courage, persistence, and romanticism of the first underwater pioneers, who broke established rules to conquer a new, unknown world. Its authors do not merely follow that path — they deliberately step away from contemporary digital pragmatism, returning to art the spirit of uncompromising adventurism and alchemical experiment. In this underwater odyssey, technical risk and physical struggle against the environment become the key to genuine visual freedom, where each frame stands as a frozen manifesto of will, recorded in silver grain.